Оставив схемы знакомых райнов

Самолет Ил разбился в жилом районе в пакистанском городе Карачи

оставив схемы знакомых райнов

В субботу вечером в одном из жилых райнов пакистанского города Карачи разбился грузовой самолет Ил, погибли все восемь. Богумил Райнов. Умирать - в крайнем случае ("Эмиль Боев" #5). . действуем по заранее намеченной схеме: один "ведет" Райта, а второй " ведет" первого. . Меня бросили оставили одного в непробудном мраке опьянения. .. меня Кейт, чтобы показать, как умеют драться ее знакомые. Богумил Райнов. Большая скука ("Эмиль Боев" #3). .. на Копенгаген. Оставив чемодан в камере хранения, ухожу в город, чтоб немного .. Мне это напоминает одного моего знакомого, коллекционирующего часы. Такова в общих чертах схема - очень простая, если абстрагироваться от.

Боюсь, однако, что при расставании хорошие впечатления у ребят испарились как дым. Мы вошли в Темзу. Наше судно должно оставить свой груз и взять на свой борт другой, с которым оно пойдет в Северное море, курсом на Мурманск.

Нам, нескольким членам экипажа, не занятым на погрузке, разрешают ознакомиться с дебрями Лондона. Мы предупреждены, что ровно через сутки должны явиться на базу, если не хотим остаться в старой доброй Англии. Наверное, вы уже догадались, что осмотр Лондона начался с Сохо, ведь там лежат самые дремучие дебри. Откровенно говоря, второй помощник и другие ребята предпочли бы пройтись по центру британской столицы, по Оксфорд-стрит и Риджент-стрит, поглазеть на витрины, на толпу и прочее.

Однако у меня в кармане каким-то образом оказывается довольно крупная сумма денег, и я предлагаю для начала зайти куда-нибудь выпить и тащу всех прямо в Сохо, а дальше дело принимает такой оборот, что нам уже не до осмотра достопримечательностей. Вина тут главным образом моя - у меня начинается запой. Я пью как последний забулдыга, напиваюсь глупо и дико, будто решил наверстать все "сухие" дни, проведенные в плавании; я сменяю один напиток другим и таскаю за собой ребят, которые тщетно пытаются образумить.

Но как я ни скандалю и как ни кидаюсь из одного кабака в другой, мы все время кружим возле одной определенной улицы, потому что шумная моряцкая компания, которая ударилась в разгул среди бела дня, обращает на себя внимание и запоминается даже в Сохо, а мне нужно, чтобы на меня обратили внимание и чтобы меня запомнили.

Разгул достигает полной силы к вечеру, а ночью начинаются неприятности, потому что до базы путь неблизкий, к рассвету нужно быть на борту, и ребята отчаянно пытаются втолковать мне это и вообще как-то вразумить меня, но я все твержу, что время есть, времени хватит на все, что работа не волк и в лес не убежит, и еще один, предпоследний стаканчик никому не повредит, а когда они пытаются силой вытащить меня из очередной дыры, я вырываюсь и бегу куда глаза глядят, а глядят они в направлении все той же улицы.

Эти славные парни начинают искать меня, они проходят мимо темного подъезда, в котором я прячусь, и мне ясно слышны их голоса: Словом, какое-то время они кружат по кварталу, а потом, видимо, все же решают, что - со мной или без меня - на судно надо явиться вовремя, а там пускай комендант решает, поднимать якорь или искать меня всей командой.

Я заранее знаю, что решит комендант, потому что это единственный человек на борту судна, который отчасти в курсе моих планов. Взглядом, угасшим не столько от спиртного, сколько от бессонной ночи, я тупо смотрю на юную леди, высоко поднявшую подол юбки, чтобы показать мне длинные ноги в сетчатых чулках. Леди нарисована яркими красками на афише с пояснительной надписью: В этот утренний час в небольшом кафе тихо и пусто, не воет проигрыватель-автомат, не толпятся у стойки мужчины с кружками гиннес - черного пива с привкусом жженого сахара, излюбленного пойла рядового англичанина.

Заведение находится на углу той самой улицы, которая так упорно привлекает мое внимание, и вчера мы уже заходили сюда, правда, ненадолго, опрокинули по паре стаканчиков и пошли. Два официанта деловито расчищают медную стойку, шеф заведения сидит за кассой и просматривает счета. За столиком у витрины три человека делят свое внимание между кружками гиннес и утренним номером "Дейли миррор". А в темном углу за стаканом виски сижу я, и настроение у меня подавленное, как у любого пьяницы на депрессивном этапе запоя.

Пока я тупо смотрю на ярко размалеванную леди с афиши, ко мне подходит леди живая. Судя по голосу, горло у нее нуждается в хорошей смазке по утрам. Я апатично мотаю головой. С этими словами она непринужденно усаживается за столик и тем же сиплым голосом зовет официанта: Этот оттенок явно ускользнул от внимания моей дамы; меньше чем за час она опрокидывает еще три порции шотландского, а паузы заполняет вопросами, ведущими к взаимному знакомству. Кажется, вы были с какими-то моряками и страшно шумели.

Ах да, это на Балканах, - говорит моя дама, довольная тем, что может блеснуть познаниями в географии. Еще раз напомнив Дейви, что ее стакан пуст, она продолжает допрос: А я думала, в Гайд-парке! Не утонет же. Недели через три-четыре придет в Лондон, никуда не денется. Раз у вас есть деньги Моя соседка по столику, видимо, готова пойти на тот же риск, потому что тут же заявляет: Ищите может, и найдете. Но куда вероятнее, что вы умрете с голоду. Если ничего не выйдет, обращусь в посольство.

У нас здесь есть посольство. Я щелкаю зажигалкой и тоже закуриваю. Мы молчим, одинаково довольные: Однако у нее есть еще вопросы. Она и не думает стесняться. Она потягивает виски до обеденного часа, когда кафе наполняется народом, и потом, когда зал пустеет и мы остаемся одни.

оставив схемы знакомых райнов

Подведя черту под анкетой, она переходит к темам общего характера, говорит, что жизнь, в сущности, не так уж плоха, после чего заявляет, что жизнь все-таки сплошная бессмыслица. Такие темы требуют серьезных размышлений и в известной мере - философского склада ума, что не мешает ей каждые пятнадцать минут произносить: Как и следовало ожидать, от общей темы "что есть жизнь" дама в конце концов переходит к частной, но не менее важной теме "что есть любовь", ибо что же еще остается человеку в этом гнусном мире, кроме любви.

По этому поводу она - не без оттенка девичьего стыда - признается, что я ей, в сущности, не антипатичен, даже наоборот, но это еще ничего не значит и я не должен воображать себе невесть что, у нее есть друг, между ними все очень серьезно, и если я удостоился счастья познакомиться с ней и мы сидим за одним столиком, то только потому, что этот самый друг как раз уехал из Лондона не знаю куда по не знаю какому делу. Время подходит к пяти, я совсем не так пьян, как кажется, и хорошо вижу, что особа, за столиком которой я оказался она уже утверждает, что это я к ней подсел, а не наоборотженщина, каких можно встретить в любом вертепе средней категории, то есть женщина спорной красоты и сомнительной молодости, упакованная с дешевым шиком и размалеванная с претензией на невинность, - очевидно, в силу предположения, что дикие обитатели Балкан ценят таковую особенно высоко.

Время подходит к пяти, но моя собеседница по-прежнему буксует на том же мотиве: Словом, эта дама изо всех сил старается убедить меня, что она не проститутка, и я великодушно делаю вид, что верю ей, хотя, если она не проститутка, я в таком случае епископ кентерберийский, а то и папа римский. Это безобидное заявление она воспринимает как грубый намек на плотские утехи и снова принимается уверять меня, что у нее есть парень, в известном смысле даже муж, потом неохотно признается, что я ей все же чем-то симпатичен и только по этой причине она, пожалуй, согласилась бы позволить себе некоторую интимность - кто в наше время себе этого не позволяет, - но только безо всяких излишеств и извращений и, конечно, при условии, что я буду вести себя прилично, как подобает порядочному человеку, а это означает, что я мог бы дать ей небольшую сумму - конечно, взаймы "Только не воображайте, что речь идет о таксе или о чем-нибудь таком" ; просто ей нужны деньги, потому что ее друг внезапно уехал в Ливерпуль по совершенно неотложному делу.

И только после этих окончательных разъяснений с ее стороны и оплаты счета с моей стороны "Вы и без того достали бумажник, мой мальчик, и будет лучше, если вы теперь же дадите мне мои двадцать фунтов"мы наконец покидаем кафе и выходим на воздух. Ее зовут Кейт, если верить официанту, который именно так обращался к ней с не весьма почтительной фамильярностью. Ее зовут Кейт, и живет она совсем рядом, точнее - в небольшой гостинице на другом конце улицы.

По крайней мере, приводит она меня именно туда, и мы, транзитом миновав окошко администратора, поднимаемся на второй этаж и вступаем в комнату с плотно задернутыми шторами и запахом дешевого одеколона в спертом воздухе.

Нетвердым шагом я подхожу к объекту моих мечтаний и блаженно вытягиваюсь на покрывале из искусственного шелка. Подступающая дремота обволакивает меня туманом, мешая наблюдать в подробностях начавшийся стриптиз. Это, пожалуй, и к лучшему; увядшая плоть, открывшаяся под черным кружевным бельем, не особенно привлекательна. Да, я хочу спать.

Но уснуть мне не удается. При ее последних словах в дверь, почему-то не запертую на ключ, врывается пара дюжих молодчиков. Погляди-ка, что вытворяет эта дрянь! Смотри, Том, и хорошенько запоминай! Хорошо, что дремота не успела одолеть. Я вскакиваю, но тут же снова падаю на кровать, наткнувшись на кулак разъяренного незнакомца. Слова моей полуголой защитницы, застывшей посреди комнаты, звучат неубедительно, да никто и не слушает. Питер нагибается к кровати, и мне удается лягнуть его прямо в лицо.

Он машинально хватается за разбитые губы, а я в это время бью другой ногой его в живот. Легкое замешательство в лагере противника позволяет мне вскочить с негостеприимной кровати. И налетаю на кулак Тома. Массивный кулак, который отбрасывает меня к стене, где стоит стул.

В следующую минуту стул ломается о голову Тома - увы, столь же твердую, как и его кулак. Том шатается, но не падает. Падаю я, от соприкосновения моего темени с неким твердым предметом - Питер снова вступил в строй.

Воздержусь от дальнейших подробностей, чтобы не разжигать низкие страсти. Я несколько раз пытаюсь подняться с пола, но безуспешно: Кажется, последний из них был самым сильным и, наверное, угодил мне прямо в голову. Точно сказать не могу, потому что теряю сознание. Понятия не имею, сколько времени прошло и что было со мной перед тем, как я пришел в.

Боль неравномерно распределяется по всему телу, но львиная доля ее приходится на голову. Проходит немало времени, прежде чем я открываю глаза и вижу, что лежу на тротуаре, на неосвещенном участке улицы. Строго говоря, открываю я не глаза, а глаз - на большее я в эту минуту не способен.

  • Текст песни(слова) ChipaChip – Фотоны
  • Фотоны testo
  • ChipaChip ft. Daffy - Фотоны текст песни

Мысль третья, самая неприятная неприятности покрупнее жизнь всегда преподносит в конце, на десерт: Я снова опускаюсь на холодный тротуар, потому что нехитрые движения рук исчерпали все мои силы, потому что в голове у меня карусель, потому что последнее открытие обрушилось на меня как удар в солнечное сплетение.

С десяти шагов расстояния и с трех метров высоты на тротуар безучастно льется свет уличного фонаря. Я лежу и смотрю на него сквозь полуоткрытые веки. Лучи флюоресцентного света кажутся мне огромными щупальцами отвратительного паука.

Они неумолимо тянутся ко мне, чтобы обхватить и раздавить мое тело. Так - избитый до потери сознания, обобранный и лишенный каких бы то ни было документов - я начинаю новую жизнь на новом месте. Не знаю, что такое это "вниз", но чувствую, как сильные руки без особого усилия берут меня в охапку, точно вязанку дров, и куда-то несут. Только дрова бесчувственны, а я от тряски снова теряю сознание в грубом объятии незнакомца.

Дальнейшие мои ощущения представляют собой некое чередование мрака и света, причем минуты мрака куда желаннее: Боль эта, по-видимому, целебная, я чувствую, как кто-то промывает мне раны и накладывает повязки, но все равно это боль. Когда я окончательно прихожу в себя, уже стоит день. Не знаю, какой именно, но день, потому что сквозь окошечко под потолком в комнату падает широкий сноп света, совсем как свет проекционного аппарата в темном кинозале.

Правда, помещение мало похоже на кинозал, если не считать полумрака. Скорее его можно принять за кладовку. Почти всю ее занимает пружинный матрац, на котором я лежу, и двое людей, склонившихся надо. Эта пара не похожа на братьев милосердия. Более того, вид у них, особенно если смотреть снизу с матраца, прямо-таки угрожающий. Они разного роста, но одинаково плечисты, у них одинаково низкие лбы и мощные челюсти, а две пары маленьких темных глаз смотрят на меня с одинаковым холодным любопытством.

Они еще немного спорят, поднимать меня с постели или дать разжиреть, но голоса их слабеют, и я опять погружаюсь в темноту и забвение, или, как здесь выражаются, в ваксу. Когда я вновь прихожу в себя, на улице опять стоит день, хоть непонятно, какой - тот самый или следующий. Наверное, все-таки следующий, потому что я уже могу открыть оба глаза, и боль утихла. Я один, и это тоже приятно. На полу рядом с матрацем стоит бутылка молока, оно помогает мне утолить и голод, и жажду, после чего я машинальным жестом курильщика лезу в карман пиджака, брошенного в изголовье, и только тут вспоминаю, что у меня нет не только сигарет, но и паспорта.

Совершенно верно, посольство. Но я для него не существую. Я должен действовать сам - как могу, насколько могу и пока могу. На случай провала или смертельной опасности у меня есть лазейка, одна-единственная. Если, конечно, я смогу вовремя до нее добраться.

А если и доберусь, так что? Вернусь домой и скажу: Меня как следует вздули, и я спасовал. У меня стащили паспорт, и я спасовал. Дверь кладовки, которая служит мне больничной палатой, пронзительно скрипит. На пороге появляется рослый Ал. В таком случае благоволите подняться, сэр. Если вы поклонник чистоты, можете ополоснуться, умывальник в коридоре. И поживее, вас ждет шеф. Я пробую встать и, к своему удивлению, действительно выпрямляюсь, хотя и не без труда. Темный коридор слабо освещен мутной лампочкой, а над умывальником висит треснутое зеркало, и в этом неуместном предмете роскоши видна моя физиономия.

Самое главное, что я могу себя узнать, и это еще один успех, тем более что паспорта у меня нет и сравнить изображение в зеркале не с. Я узнаю себя в основном по носу: Тяжелых повреждений не наблюдается. Вероятно, то же можно сказать и о других частях тела, несмотря на ощутимые боли. Раз руки слушаются и ноги держат, значит, еще поживем. Ободренный этой мыслью, я ополаскиваю лицо, вытираюсь тряпкой, висящей на гвозде рядом с умывальником, и в сопровождении рослого детины поднимаюсь по бетонной лестнице.

Я поднимаюсь на второй этаж. В узкой прихожей, освещенной старинной бронзовой люстрой, всего две двери. Ал приоткрывает одну из них, просовывает голову внутрь и что-то говорит. Потом распахивает дверь пошире и бросает мне: Я вступаю в обширное помещение, уют которого не вяжется с убожеством лестницы и прихожей.

Тяжелая викторианская мебель, диван и кресла, обитые плюшем табачного цвета, шелковые обои им в тон, огромный персидский ковер и прочее в этом роде. Однако меня интересуют не детали обстановки, а хозяин кабинета, который стоит возле мраморного камина, где пламенеют куски искусственного угля, - скучная пластмассовая имитация, подсвеченная изнутри обыкновенной лампочкой. Камин служит прекрасным дополнением к стоящему возле господину, или, если угодно, тот сам служит счастливым дополнением к камину.

Его голова пылает жаром: На фоне этого знойного пейзажа резко выделяются холодной голубизной небольшие живые глазки, которые испытующе ощупывают. Тон у него добродушный - настолько, насколько может быть добродушен львиный рык.

Хотя я не жажду благодарности. Надо сказать, из вас сделали хорошую отбивную. Очевидно, хозяин кабинета поддерживает свой накал довольно банальным горючим: Насколько я разбираюсь в проститутках, меня заманили в простейшую ловушку. Приманка для дураков, и этим дураком оказался. Меня избили, обобрали и вышвырнули на улицу.

Он достает из кармашка жилета длинную сигару и начинает аккуратно разворачивать целлофановую обертку. Рыжий отрывает взгляд от сигары. Короткими пухлыми пальцами он лезет в кармашек жилета, достает миниатюрные ножницы и заботливо обрезает кончик сигары. Потом убирает ножницы, берет со стола тяжелую серебряную зажигалку и сосредоточенно раскуривает сигару.

После чего направляет мне в лицо густую струю дыма вместе с вопросом: Номер я, кажется, забыл. И после этого заявления спохватывается: Я сажусь в большое кресло, чувствуя, как дрожат у меня ноги, а рыжий предлагает: Наверное, при этом он нажимает какую-то кнопку на столе, потому что в кабинет тут же врываются Ал и Боб. Похоже, эти молодчики решили, что застанут смертельную схватку хозяина с чужаком, но в комнате царит мир и тишина, и они хмуро застывают у дверей, со сжатыми кулаками.

Ал вкатывает в кабинет передвижной бар на колесиках, хозяин делает небрежный жест, означающий "проваливай! Но не могу же я пренебречь гостем ради каких-то предписаний! Я принимаю стакан, в который мой хозяин собственноручно бросил два кубика льда, делаю для храбрости большой глоток и чувствую: Он достает с нижней полки бара тяжелую ониксовую шкатулку, полную сигарет, и даже идет к столу за зажигалкой.

Я глубоко затягиваюсь и чувствую, как проклятый яд начинает оказывать благотворное воздействие на мой изнуренный организм. Приходится коротко рассказать ему о запое. Вам так хотелось или?.

Иначе, мой друг, случается авария. Я молча пожимаю плечами. Я бы на месте ваших дипломатов обязательно вас вышвырнул. Человек без документов, неизвестно кто А если выяснят, что тогда? Я думал найти какую-нибудь работу и дождаться возвращения корабля. Но насколько я понял, работу здесь найти нелегко. А идти в подметальщики, честно говоря, не хочется. И чтобы отчасти вернуть себе присутствие духа, закуриваю новую сигарету.

Хозяин молчит и смотрит то на кончик укоротившейся сигары, то на мою физиономию. При его пламенной внешности сам он, кажется, человек довольно уравновешенный. Лицо его излучает спокойствие, нечто среднее между добродушной сонливостью и добродушной прямотой. На нем традиционная униформа делового британца: Вы уже спасли меня однажды В официанты вы тоже не годитесь.

Эту работу у нас поручают другому полу - длинные бедра, высокая грудь и прочее, чем вы, насколько я могу судить, не располагаете Я тоже молчу, потому что возражать неуместно, особенно по последнему пункту. Твердого жалованья, конечно, не обещаю Но у вас будет жилье, к которому вы уже, наверное, привыкли за последние три дня, будет бесплатная еда, форменная одежда за счет фирмы, а если вы сумеете завоевать расположение клиентов, то будут и карманные деньги.

Я терпеливо слушаю и молча курю. Рыжий удивленно смотрит на меня и хладнокровно интересуется: Что я предложу вам место директора? Но швейцаром быть не собираюсь - хотя бы потому, что не хочу смущать душевный мир покойной мамы. Это опять-таки интимные подробности, но позвольте вас поставить в известность, что у меня высшее образование, я знаю три языка и в швейцары не пойду даже к вам, при всей моей признательности. Но апломб у вас не по рангу. Если я стал каптенармусом, то потому, что толковый человек на такой должности может иметь доход побольше, чем какой-нибудь профессор или, скажем, директор кабаре.

Но я не могу предложить вам место, где можно воровать с большой прибылью. Не то что не хочу, а не могу. У меня таких мест просто. Я апатично молчу, будто не слышу, и он добродушно осведомляется: Но и вы вряд ли огорчены моим отказом. При нынешнем уровне безработицы место швейцара будет пустовать недолго. Если меня что-то беспокоит, то только ваша участь.

Обман, враньё, смехуёчки вместо извинений за просрочку от администратора магазина ДИКСИ

Надо бы поинтересоваться, с каких пор моя скромная персона занимает такое место, мало ему других забот, что ли, но вопрос кажется мне нетактичным, и я замечаю: Он лениво встает с кресла и отходит к столу. И поскольку аудиенция явно окончена, я тоже поднимаюсь с удобного кресла. И да хранит вас бог! В знак прощанья он поднимает руку, я вежливо киваю и направляюсь к двери, отмечая на ходу, что чувствую себя куда. Порция виски, пара сигарет и отдых в удобном кресле заметно подняли мое настроение.

Уверенным шагом я покидаю кабинет. И попадаю в лапы горилл. Наверное, они предупреждены звонком шефа, потому что поджидают меня в коридоре и подхватывают под руки. Снова вакса, еще гуще и чернее, чем. Она такая липкая, что мне уже не выплыть на поверхность. И снова боли всех разновидностей по всему телу, с головы до пят, будто меня превратили в кашу, а потом эту кашу нарезали на куски. Куски боли, сплетение боли, энциклопедия боли, - вот во что превратили меня гориллы Ал и Боб.

Две гориллы, глядя на которых легко увериться в том, что, во-первых, человек произошел от обезьяны, а во-вторых, что обезьяна тоже может произойти от человека. Наверное, все было бы не так страшно, если бы я не сопротивлялся. Но я отбивался зверски и, кажется, нанес противнику немалый, хотя и частичный, урон, несмотря на его численное превосходство, и заплатил за это с лихвой. Когда ты на замутах убиваешь месяца, Когда ты вроде смог оставить след в чьих то женских сердцах, Но тебе похуй на это Сердце разбито об кафель и ты его не вернешь, Как годы те, что ты потратил И ты снова не можешь уснуть в холодной кровати, И понимаешь, что свой рассудок почти что спровадил из головы, Оставив там схему знакомых районов, номера барыг, Воспоминания о проебаных годах Вернуть бы все, я никогда не допустил бы такого, Ты слышишь?

Я бы был лучше! Я бы ценил то, что имею! Верните меня назад, я покажу вам на примере, Покажите мне где в этом мире найти панацею, Чтобы я не опустив рук смог добраться до цели! По свидетельству третьего лица, посланного для верности на место - Тодоров об этом не подозревает, - встреча на вокзале между Тодоровым и Соколовым состоялась. А дальше - неизвестность. Две единственно известные величины в задаче становятся неизвестными: Наш коммерсант после заключения сделки больше не обращается в представительство и не возвращается в свой отель.

Не возвращается в отель и Соколов, как утверждает человек, которому было поручено вести за ним наблюдение. Бесспорные данные вообще исчезают, уступая место весьма спорным предположениям.

Легче всего предположить, что Тодоров просто-напросто удрал, унеся в чемодане сумму, предназначавшуюся для Соколова. Но тот факт, что на личный счет Тодорова была перечислена такая сумма - подобные вещи допускаются в практике лишь в исключительных случаях, - говорит о том, что он едва ли способен совершить предательство ради денег.

Возможно и другое предположение. Соколов заманил Тодорова на "верное место" якобы для того, чтобы передать ему обещанные данные, и ликвидировал. То, что Тодоров когда-то был его другом, не остановит эмигранта. Однако Соколов не так глуп. Зачем ему идти на такой риск, когда есть возможность получить деньги обычным путем?

Если же Соколов не мог получить деньги обычным путем, то есть у него не оказалось обещанных сведений, то в эту гипотезу поверить легче. При более тщательном изучении вопроса последний вариант кажется маловероятным.

Эмигранту было бы проще сфабриковать фальшивые данные, вместо того чтобы марать руки кровью. Проживающие в ФРГ эмигранты пронюхали, что готовится необычная сделка, и решили сами принять в ней участие. Вариантов подобного предположения значительно больше и поверить в них легче: Но даже если это в самом деле так, я обязан установить, что их в действительности нет в живых, и актом засвидетельствовать их смерть.

Иначе говоря, я должен узнать, что именно произошло, прийти на помощь Тодорову, если он еще в состоянии принять какую-то помощь, и по возможности наложить руку на упомянутые сведения. Все расследование мне предстоит вести в одиночку. Ни в коем случае я не имею права прибегать к чьей-либо помощи, будь то дипломатическая миссия в Копенгагене, либо торговое представительство, либо служащие "Балкан-туриста".

Это написано черным по белому в условиях задачи и для пущей ясности подчеркнуто двойной чертой. Конечно, в связи с внезапным исчезновением нашего подданного, к тому же отбывшего по служебным делам, было бы проще простого послать официальный запрос соответствующему правительству. Просто, но совершенно бесполезно.

Судя по всему, датские власти не причастны к этому делу. Раз им до сих пор ничего об этом не известно, то и расследование, которое они предприняли бы, ничего не дало. Во всяком случае, трудно допустить, чтобы полиция Копенгагена информировала нас о результатах сделки, не имеющей ничего общего с официально существующими торговыми операциями. Таким образом, расследование, которое полагалось бы вести полиции его королевского величества, в данном случае будет осуществлено анонимно лицом, даже не являющимся подданным датского короля.

Ширмой мне служит моя принадлежность к семейству ученых-социологов. Посланный на специализацию за границу, я буду присутствовать на международном симпозиуме социологов, открывающемся через два дня в Копенгагене. Без права представлять какой бы то ни было научный институт. Связь - каждый вторник, в семь часов вечера, у входа в "Тиволи" меня будет ждать ничем не примечательный человек в клетчатой кепке и с дорожной сумкой авиакомпании САС.

Разумеется, пароль, без него не обойтись. Приспущенную занавеску полощет ветер.

оставив схемы знакомых райнов

Но беда в том, что ветер теплый и духота в купе становится невыносимой. Книгу с буржуазными теориями приходится отложить в сторону - я поймал себя на том, что уже полчаса перечитываю одну и ту же фразу и никак не доберусь до ее сути.

Колеса бегут по рельсам с пронзительным свистом, поезд летит со скоростью свыше ста километров, как будто ему не терпится скорее покинуть эту знойную землю. Однако раскаленной равнине с поблекшими от жары деревьями и безлюдными, словно вымершими, селениями, кажется, не будет конца. Приспущенная занавеска закрывает солнце, и все же под его лучами все светится так ярко, что у меня начинают болеть.

Поэтому я предпочитаю глядеть перед собой в душный полумрак купе, изучать висящий на стенке рекламный вид Альп. Альпы, как известно, изумительно красивы, но, если их созерцать очень долго не в натуре, а на снимке, красота их тускнеет. И хотя я внимательно изучаю заснеженные вершины Юнгфрау или Матерхорна и от этого мне как бы становится прохладней, мысли же мои заняты не горами и минералами, а людьми.

Особенно меня интересуют два человеческих индивида. Один из них - Димитр Тодоров, другой - Иван Соколов. С Димитром Тодоровым я больше знаком. Что касается Соколова, то я его знаю лишь по досье да пожелтевшей фотографии. Фотография, конечно, вещь полезная: А вот характер по фотографии не определишь, и вообще судить о человеке по внешнему виду трудно. Внешность обманчива, это каждый знает. Правда, глядя на фотографию Соколова, обмануться невозможно. Если этого человека что-то роднит с соколом, то лишь его хищный нрав.

Этот пройдоха бежал за границу, полагая, что там он сможет пожить в свое удовольствие. В эмиграции он становится активным врагом своей родины - за это хорошо платят. Теперь предатель изъявил готовность оказать родине услугу, но не ради того, чтобы искупить свою вину перед ней, а для того, чтобы получить за это солидный куш. Такой тип, если б ему случилось стать агентом, обязательно будет работать в пользу двух разведок, если, конечно, не стакнется с третьей.

Подобный человек ради собственной выгоды не погнушается никакими средствами, он пойдет и на убийство. Решение вступить в сделку с Соколовым было продиктовано вовсе не иллюзиями относительно характера этого типа, а реальной оценкой обстановки.

Соколов оказался в таком положении, что его заинтересованность в предложенной им сделке не подлежала сомнению. И если сделка не удалась, то причина этого кроется, очевидно, не в Соколове, а в ком-нибудь другом.

Этим "другим" мог оказаться и Тодоров. Правда, Тодорова я знаю неплохо, притом не по фотографии; у меня есть определенные представления и о его достоинствах, и о слабых сторонах. Тодоров едва ли мог позариться на доллары, трудно поверить, чтобы он совершил предательство ради денег. На первый взгляд нет ничего проще вручить человеку портфель с деньгами и получить взамен определенные сведения. Однако все это просто лишь для того, кто понятия не имеет о подобных вещах, кто даже не в состоянии представить себе, с каким риском это может быть связано, сколько непредвиденных случайностей, неожиданных оборотов ждет человека, выполняющего задачу во вражеском окружении и имеющего дело с наглыми партнерами.

Самолет Ил-76 разбился в жилом районе в пакистанском городе Карачи

Мне кажется, что я хорошо знаю Тодорова. Но, если разобраться, так ли уж хорошо? Можно ли иметь сколько-нибудь верное представление о человеке, с которым ты при встречах, пусть даже частых, по-свойски обмениваешься привычным словом "привет"? Вступают в действие тормоза. Поезд замедляет ход и останавливается. Перрон оживает, насколько позволяет жара. За столиками у буфета пассажиры и встречающие дожидаются следующего поезда.

Радостно обнимаются мужья и жены, соскучившиеся друг по другу после курортов и курортных измен. Вокруг пестрота, шум и толчея. Лучше уж смотреть на Альпы. Поезд трогается, набирает скорость и летит по бетонному полотну, пересекающему морские отмели близ Венеции. Необъятный водный простор пепельно-серый, почти такой же, как небо. С той и с другой стороны вагона смотреть особенно не на что: И все же я встаю, выхожу в коридор и устраиваюсь возле окна.

Параллельно железной дороге тянется бетонная полоса шоссе. Впереди, где вырисовываются дома Венеции, шоссе поднимается выше и постепенно отходит вправо. Дальше ничего не видно, тем не менее я напряженно всматриваюсь в это "дальше", и мне чудится, будто там, за поворотом, я вижу валяющийся на обочине труп человека с еще конвульсивно вздрагивающими сломанными ногами и разбитой о каменный парапет головой, из-под которой выглядывает скомканная панама, пропитанная кровью.

Это мой друг Любо Ангелов. И картину, которая сейчас встает передо мной в трепещущей от зноя дали, я действительно видел не так давно на шоссе Венеция - Местре. Любо шел ко мне, слегка припадая на одну ногу. Выскочивший невесть откуда черный "бьюик" сшиб его и отбросил изуродованное тело к перилам моста.

Любо ликвидировали, потому что он пытался купить важные сведения точно так же, как Тодоров. Тот, с кем он вел переговоры, так же как Соколов, не внушал доверия. Правда, Любо действовал не по указаниям, а на свой страх и риск. И потом Любо, в отличие от Тодорова, был совсем другим человеком. Опять суматоха на перроне. Опять обнимающиеся супруги, отцы и дети и субъекты не столь близкого родства.

В моем распоряжении целых полчаса, и я вполне мог бы побродить по городу и вспомнить кое-что из прошлого. Но предаваться воспоминаниям не в моем характере: Поэтому я предпочитаю зайти в привокзальный буфет и потратить время на более реальные вещи - кружку пива и порцию ветчины.

К пяти часам поезд медленно и осторожно вползает в миланский вокзал - огромный ангар из стекла и стали. Тут мне придется высадиться и ждать ночного поезда на Копенгаген. Оставив чемодан в камере хранения, ухожу в город, чтоб немного поразмяться. Скоро вечер, но улицы все еще во власти зноя. Миланский собор меня не интересует, последние модели дамской обуви - тем. Поэтому я покидаю торговые улицы и места, привлекающие туристов, и уединяюсь в одном из привокзальных кафе, где в течение трех часов рассеянно наблюдаю сложные взаимоотношения между сутенерами и проститутками.

Когда изучать изнанку любви мне надоело, я перебазируюсь в ближайший ресторан, чтобы убить оставшийся час за скромным ужином и за стаканом вина. Забрав свой багаж, направляюсь к соответствующему вагону соответствующего поезда. Сейчас в этом огромном, ярко освещенном ангаре несколько тише. Усталые пассажиры дремлют на скамейках у своих чемоданов или сонно толкутся возле лавок, торгующих сувенирами, бутербродами или детективными романами.

Торчащий у входа в вагон кондуктор берет мой билет, незаметно обшаривает меня взглядом и знаком велит своему помощнику внести мой чемодан. Я следую за носильщиком, плачу, что полагается, за ненужную услугу и становлюсь у окна в коридоре. Перрон в этом месте пуст, если не считать кондуктора, двух пассажиров, сидящих на скамейке напротив, и медленно идущего со стороны вокзала незнакомца.

Человек окидывает взглядом вагоны, он уже достаточно близко, и лицо его мне как будто знакомо. Видимо, мой соотечественник имеет более точное представление обо. Мы приличия ради обмениваемся еще несколькими пустыми фразами вроде "Как идут дела? Я иду к себе в купе, запираюсь изнутри и разжимаю кулак. Скомканная папиросная бумажка, оказавшаяся у меня между пальцами при последнем рукопожатии, расправлена.

На ней мелким почерком написано: Сегодня утром сообщения в датской печати.

Богомил Райнов. Большая скука

Труп обнаружен близ шоссе Редби - Копенгаген. Больше ничего не известно". Вот она, новость, ставящая крест на половине задачи, которую мне предстоит решать. А если и Тодорова убили? Тогда задача целиком утратила смысл? Меняются лишь ее условия. А ответ, так или иначе, должен быть найден. Опускаю занавеску, надеваю свою рабочую одежду - пижаму, и занимаю наиболее удобное для мыслительной деятельности положение - горизонтальное.

А поезд летит в ночи с грохотом и свистом по равнинам мирной старой Европы. Вероятно, он уже где-то посередине между шоссе Венеция - Местре и автострадой Редби - Копенгаген. Тронувшись с места, он вращает руль влево и ждет удобного момента, чтобы вклиниться в густой поток движущегося по бульвару транспорта.

Из множества трудностей это единственная, которую я не предусмотрел. В этот город сейчас съехались со всего света не только социологи, но и туристы, и нет ничего удивительного, что все отели переполнены. Проехав метров триста, шофер останавливает машину перед отелем "Регина". Но и тут нет свободных мест. Не везет мне и в "Астории", и в "Минерве", и в "Канзасе", и в "Норланде", и во множестве других подобных заведений. Это означает тратить лишние деньги и, что еще важнее, действовать вопреки здравому смыслу: Шофер разворачивает машину, и мы устремляемся к вершинам комфорта.

Однако вершины комфорта тоже оказываются густонаселенными. И после того, как я напрасно исходил вдоль и поперек просторные холлы "Ройяля", "Меркурия", "Англетера" и "Дании", мы останавливаемся перед скромным фасадом с неоновой вывеской "Эксельсиор". Через пять минут я уже нахожусь в столь желанной комнате на самом верхнем этаже, окидываю взглядом обстановку и убеждаюсь, что она более или менее соответствует высокой цене, бросаю на стул пиджак и распахиваю окно, чтобы немного подышать вечерним датским воздухом.

Уже девять часов, на улице почти светло, и в сером небе странно сияют зеленые огни рекламы и позеленевшая медь куполов и крыш. Похоже, что зелень - любимый цвет датчан. Дания - сплошь зеленая страна.

Такой я ее видел из окна поезда: Зелень просочилась и сюда, в эти лабиринты из красной черепицы, на тенистые аллеи парков, шумящие листвою бульвары, убранные плющом стены, медные купола и даже на этот светло-зеленый стеклянный параллелепипед - небоскреб авиакомпании САС. Вообще-то зеленый цвет отличается свежестью, ясностью, от него как бы веет прохладой; по мнению окулистов, он оказывает благотворное действие на наши.

Богумил Райнов. Тайфуны с ласковыми именами

Однако, разглядывая сквозь открытое окно панораму города, я меньше всего любуюсь здешней зеленью. К непредвиденным трудностям прибавилась еще одна. То есть ее нельзя назвать непредвиденной, но она меня почти ошеломила: Но, как говорится, нет худа без добра. Если я все же нашел свободную комнату, то, по всей вероятности, произошло это не без помощи людей, которые за мною следят. То ли они устали таскаться за мною следом, то ли эта комната наиболее подходит для того, чтобы держать меня под наблюдением, сказать трудно.

Пока я вдыхаю влажный бензиновый воздух вечернего города, меня вдруг охватывает тягостное предчувствие, что выполнить мою миссию будет гораздо труднее, чем можно было ожидать. И вот, постоянно находясь под наблюдением, я должен так вести свои поиски, чтобы следящие за мной люди об этом даже не подозревали. Единственная надежда на то, что это обычная проверка.

Хотят установить, что я за птица и зачем пожаловал в эту зеленую страну. Словом, обычная шпиономания, все может вдруг прекратиться, как только им станет ясно, что я действительно всего лишь безобидный исследователь социальных феноменов. В сущности, это не так уж далеко от истины. Я мог бы избавить ее от этого труда, сказав, что ей и там меня не найти, но я даю ей возможность самой прийти к этому выводу.

Если верить расписанию, конгресс уже должен работать вовсю, однако некоторые делегаты все еще слоняются по обширному холлу, где кроме администрации функционирует и неизбежный бар с "эспрессо" и холодильником.

Стоит ли добавлять, что оба эти аппарата действуют сейчас с предельной нагрузкой. Затем, подняв глаза и заметив мой удрученный вид, добавляет: Сейчас я вас впишу Я подаю ей визитную карточку, напечатанную всего три дня назад, и женщина берется поправить допущенную ошибку.